Леон Тоом (1921-1969)

“Кажется, сама судьба уготовила ему роль переводчика эстонской поэзии”, – писал Борис Слуцкий в предисловии к посмертному “Избранному" Леона Тоома (Таллин, 1976), куда вошло более 200 страниц его переводов из эстонской поэзии и страниц 60 его оригинальных произведений. В самом деле, Тоом был по крови эстонцем и знал эстонский, даже, как бережно отмечали составители немногих справок о нем в советское время, “военную службу проходил в Эстонии” (1945-1946). Заочно окончил Литинститут, позже много – чересчур много – переводил эстонские стихи и эстонскую прозу, иной раз по зову сердца, иной раз по соображениям экономическим, а иногда и потому; что не мог отказать эстонским друзьям.
http://www.vekperevoda.com/1900/ltoom.htm
"Одним из зачинателей перевода эстонской поэзии на русский язык после войны был Леон Тоом.Я хочу сказать о нем несколько слов. Он мой ровесник. Он трагически погиб несколько лет назад. ...
Леон Тоом был московский эстонец. Его мать Лидия Тоом была известной переводчицей эстонской прозы и драматургии, а сыну она с детства привила любовь к родному языку и литературе. Кстати, именно он составил первую антологию эстонской поэзии на русском языке. Там были не только современные поэты, но и Лийв, и Койдула.
...Леон Тоом перевел на русский язык «Ледовую книгу» Юхана Смуула и она сразу приобрела огромную читательскую аудиторию, а потом и другие произведения Смуула стали очень популярны." Из интервью с Давидом Самойловым

Он самостоятельно выучил французский и польский языки. Разобравшись в опубликованной части наследия Тоома и отчасти в архивах, составитель этой антологии пришел к неожиданному выводу: с почти родного эстонского Тоом перевел много, но это не лучшие его переводы, – сравните с его же франкоязычными бельгийцами и поляками. Погиб в 1969 году при невыясненных обстоятельствах - упал из окна своей квартиры. Есть версия, что он мог покончить с собой. В 1976 году издана книга стихов Л. Тоома "Избранное". Похоронен Л. Тоом на Переделкинском кладбище у берега Сетуни.

ЮХАН ЛИЙВ (1864-1913)

В ИВАНОВУ НОЧЬ

Какая ночь! Не ночь – мечта!
Не шелохнется ни листа...
Сверкай же серебром, роса,
а вы, девичьи голоса,
звените без умолку!

(Десять лет спустя)

Кой бес на луг меня понес?
Промокнешь по росе, как пес!
Да комары чертовски злят,
да девки голосят не в лад...
Охота ж выть без толку!


АУГУСТ САНГ (1914-1969)

НОЧНОЕ

Я закричал от ужаса во сне,
и нечисть нехотя в углы полезла...
Кошмар. Бессонница. Толчок извне.
Я сознаю, что спорить бесполезно,

и выхожу. Иду. Бегу бегом,
далеким призываемый призывом.
Ни зги в предместьях. Дождь. Но путь знаком –
он оборвется над морским обрывом.

Гремит волна. Стучит сухой тростник.
Маяк, упрямец, на ветру кренится.
А волны – вдребезги: для всех для них
у ног моих – последняя граница.

Луна сквозь драный полог тучевой
лучом пробилась – черным, словно горе...
Жизнь! Дикий идол! Ты любима мной!
И дождь! И ночь! И ураган! И море!

Михаил Красинский. Сонеты. Из эстонской поэзии

Марие Ундер (1883–1980).
Сиреневый сад


Все лепестки черемухи опали;
Пора пришла: везде цветёт сирень!
Соцветья раскрываются весь день;
Кусты за домом – словно в синей шали.

Во тьме ночной засну теперь едва ли,
Горнилу сердца пламенеть не лень.
Пора пришла: везде цветёт сирень!
О, как могла я жить в тиши, в печали?

Но нет тебя со мной – к чему ж, к чему тогда
Мне этот день в сиреневой купели?
И ночь зачем, бела, как никогда,

Приносит аромат к моей постели?
Как тяжко ту красу мне созерцать,
Коль нет тебя со мной, чтоб всё тебе отдать.

Марие Ундер(1883–1980).
Белые ворота


Тот снежный путь с горы, от поворота;
Блеснёт внизу окошко одиноко…
Тот путь безлюдный, – в тишине глубокой
Лишь изредка пройдёт, проедет кто-то…

В конце дороги – белые ворота;
К ним каждый день, как будто волей рока,
Спускаюсь я, хоть боль в груди жестока,
И в том – моя последняя забота.

Вы, белые ворота, белый снег,
Где вечер бел, где месяц, молчалив,
Над аркою повис в немом поклоне, –

Всё спит за вами в одиноком сне…
Я здесь ещё; но прозвучит призыв –
Найду и я покой в том белом лоне.


Густав Суйтс (1883–1956).
Сумеречное


Нам тёмный бред заполнил грудь сначала,
Потом октябрь обрушил груз дождей.
Вдвоём бродить по слякоти аллей
Нас мужество страданья вынуждало.

Набросил вечер мрака покрывало,
Вдали мерцали цепи фонарей…
Вдвоём бродить во глубине аллей
Нас мужество страданья вынуждало.

Покинуть не сумев погибший рай,
Любовь бежала в недоступный край –
В убежище глухой полночной боли…

Путём привычным, без мечты и снов,
Мы шли и шли вперёд, не тратя слов, –
Но только стёрли ноги до мозолей.


Бернард Кангро(1910–1994).
Приморский сонет


На гребнях волн взлетают клочья пены,
Волна на берег рушится горой,
Стремимая невидимой рукой,
На гальке след оставив неизменный.

Томительно течёт обыкновенный
День без чудес, бесплодный и пустой, –
Но светятся искристой полосой
Морская гладь и берег несравненный…

Как синева маняще-глубока,
Как взгляду хорошо от этих далей!
И, лишь закроют солнце облака,

Ко мне спешат из вольного простора,
Как дар незабываемых печалей,
Морские волны, исчезая скоро…


Артур Алликсаар (1923–1966).
Antidolorosum*


Идет на убыль тяжкое страданье,
И тают наваждения черты.
Уже не страшен мрачный дол скитанья
И вздох его коварной темноты.

Со всем, что любишь, пережил прощанье –
И вновь неразделённо любишь ты;
Переживаешь ужас испытанья –
И снова возвращаются мечты…

Я верю: что-то в мире остаётся,
Что дивною тропой назад вернётся,
И смерть – лишь переход, но не конец.

Душа пройдёт стезёй земных препятствий,
Смысл обретёт в бесценном их богатстве –
И станет совершенной, наконец.

*„Утишающее скорбь“ (лат.)


Аугуст Алле (1890–1952).
Ноктюрн

Регине

Как бабочки – нежнейших анемонов,
Так клавишей твои касались руки
И извлекали тающие звуки,
Их странным строем мою душу тронув.

Я был – твой бард – в плену у этих звонов,
Как в зеркале – подсвечника излуки;
В саду осеннем расплывались в муке
Черты лиловых маков и пионов.

Я слушал, полон грусти и волненья,
Ко льду окна приникнув головой,
Как ты низала этих звуков звенья…

И, обрывая лепестки рукой
У сникших астр, чьё минуло цветенье,
Я чтил твой силуэт, я жил тобой.

Лилианна Лунгина

"Переводить - огромное счастье. Искусство перевода я бы сравнила только с музыкальным исполнением. Это интерпретация. Не берусь говорить, какая лучше, какая хуже, - каждый выбирает, что ему нравится. Скажем, я переводила рассказы Бёлля, и другие есть переводы - это совершенно разный Бёлль. Человек расписывается, пишет свой портрет, когда переводит, чувствуется, каков он есть."

Эти слова Л. З. Лунгина произносит в фильме "Подстрочник". Документальный фильм "Подстрочник", рассказывающий о жизни Лилианны Зиновьевны Лунгиной, был снят О. Дорманом.
см. также http://www.rutv.ru/tvpreg.html?d=0&id=127642

Лилианна Зиновьевна Лунгина (16 июня 1920, Смоленск - 13 января 1998)
Девичья фамилия Маркович - переводчик художественной литературы.В переводах Лунгиной русские читатели узнали "Малыша и Карлсона", "Пеппи", романы Гамсуна, Стриндберга, Фриша, Сименона, Белля и Виана. Позже сама шведская писательница признавала, что благодаря таланту Лунгиной (переведшей еще три книги Линдгрен: о Пеппи, Эмиле и Рони) ее герои стали в России популярны и любимы, как нигде в мире.

О переводе и перводческом деле в Советском Союзе 2

Из статьи Александры Борисенко "Сэлинджер начинает и выигрывает", журнал "Иностранная литература", 2009, №7.
"Очень точный анализ этой ситуации дает переводчик Григорий Дашевский в интервью Е. Калашниковой:

Переводчики все-таки - "почтовые лошади просвещения", а не почтовые голуби наслаждения. А в 40-е годы в СССР победила идея, что перевод должен производить "равноценное художественное впечатление" и даже "заменять подлинник". Звучит возвышенно, но предпосылки у этих лозунгов такие: советский человек не знает, не будет и не должен знать иностранных языков; современные (то есть советские) русский язык и литература настолько богаты и, главное, универсальны, что способны адекватно передать и Руставели, И Данте, и Митчела Уилсона. Более того, слова о "замене подлинника" неизбежно наводят на мысль, что после появления "полноценного перевода" сам подлинник будет уже не нужен - вначале советским людям, а потом и всем народам мира. То есть в основе - обычное советское безумие. "

О переводе и переводческом деле в Советском Союзе

"В стране, где практически все оригинальное творчество, кроме навязшего в зубах соцреализма, было запрещено цензурой, у переводной литературы (тоже, заметим, подцензурной, но все-таки чуть более свободной) появились дополнительные задачи. Перевод боролся с казенной монотонностью языка, приносил с собой литературное новаторство, а заодно знакомил читателя с зарубежными авторами. Очень характерна в этом смысле известная байка С. Довлатова про Риту Райт-Ковалёву, относящаяся ко времени, когда он служил секретарем у Веры Пановой:
Однажды Вера Федоровна спросила:
- У кого, по вашему, самый лучший русский язык?
Наверное, я должен был ответить - у вас. Но я сказал:
- У Риты Ковалевой.
- Что за Ковалева?
- Райт.
- Переводчица Фолкнера, что ли?
- Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.
- Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?
- Без всякого сомнения.
Панова задумалась и говорит:
- Как это страшно!..

На примере Сергея Довлатова видно, как осознание того факта, что Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин, переходит в ощущение, что перевод заменяет оригинал. <...>
То есть "хороший перевод" - это произведение хорошо написанное по-русски. Настоящая литература. Учитывая, что перевод был чуть ли не единственной настоящей литературой, доступной читателю в советскую эпоху, неудивительно, что именно она и воспринималась как "родная". Не говоря о том, что чтение в оригинале не поощрялось, да и достать эти оригиналы было весьма затруднительно."
Александра Борисенко "Сэлинджер начинает и выигрывает", статья из журнала Иностранная литература, 2009, №7

Песни Эстонии 2

Юхан Лийв / пер. Б. Штейна

Песня о проходящем

Песня о всем проходящем -
Грусная песня.

Песня о хизни увядшей -
скорбная песня.

Песня о силе угасшей -
грустная песня.

Песня о доблести павшей -
скорбная песня.

Песня о павшем герое -
грустная песня.

Песня о горькой неволе -
скорбная песня.

Все исчезает и тает -
грустная песня.

И надо всем причитает -
скорбная песня.

Александер Сууман / пер. С. Семененко

О том, что ушло

Скрипки запели
старую песню - о том, что ушло.
Так же, как встарь
пели-звенели - о том, что ушло.
Передают
от напева к напеву - то, что ушло.
За душу берут
и снова поют - о том, что ушло.
И каждый раз что-то
вновь узнаешь - о том, что ушло.
зачем же, зачем
нам все это нужно - то, что ушло?

Ах только в песне
свидеться можно с тем, что навеки ушло.

Песни Эстонии

Кристьян Яак Петерсон /пер. Вс. Рождественского

Луна

Разве источник песни
даже при северном ветре
не освежает влагой
душу родного народа?

Если на севере снежном
не расцветают мирты
в красе своей благодатной
средь скал в прохладной долине -
то разве язык народа,
подобно реке спокойной
и скромной, хотя красивой,
не протекает мирно
по лугу, в волнах качая
золото зорь вечерних,
иль, мощи не сознавая
и сдерживая гул свой,
под тучами грозовыми
не мчится подобно морю?
Разве родной язык наш
не может, вздымаясь к нембу
на крыльях народной песни,
себе обрести бессмертье?
Хочу языком народа
воспеть вас, ясные звезды,
и, радостью вдохновленный,
с земли, охваченной тенью,
в небесную высь вглядеться.
Хочу тебя воспеть я,
луна, ночная царица,
восходящая в поднебесье
из облачного лона
подобно цветку, что чашу
раскрыл над землей, сияя,
в просторах ночных, где звезды,
свой след прочертив огнистый
во мгле беспросветно черной,
скрываясь, несутся в бездну.

О дух человека, так же
плывешь ты луною в небе,
а мысль твоя Бога ищет
высоко, среди созвездий!

Лидия Койдула /пер. Н. Яворской

Песнь Эстонии

Песнь Эстонии, звени
над землею в эти дни!
В сердце каждое проникни,
нас к деяньям побуди!
Укрепи упавших духом,
в двери каждые войди!
Песнь Эстонии, звени
над землею в эти дни!


Песнь Эстонии, как гром
раздавайся над врагом!
Твой напев прекрасный слыша,
пусть от страха он дрожит!
Пусть как меч твое звучанье
сердце недруга сразит!
Песнь Эстонии, как гром
раздавайся над врагом!


Песнь Эстонии, звучи,
души страждущих лечи!
Пусть больной души коснется
исцеляющий твой звук.
Там, где тяжки и глубоки
раны от житейских мук,
песнь Эстонии, звучи,
души страждущих лечи!

Песнь Эстонии, звени,
мне вовек не измени!
Словно солнце, словно ветер,
проникай во все сердца
от границы до границы,
будь со мною до конца!
Песнь Эстонии, звени,
над землею в эти дни!

Карл Эдуард Сёёт / пер. Л. Стекольникова

Воспоминания

Я опять как будто вижу
Годы детства, годы те,
Что надежды зародили
И мечты о красоте.

Это песни и сказанья
О чудесном, о былом,
Это бабушка седая
С тихим, нежным говорком.

Это луч в цветах весенних,
Это праздник у крестьян,
Это счастье издалека
Мне мелькает сквозь туман.

Жизнь моя идет к закату,
Торопясь, летят года,
Но мечты и песни детства
Не исчезнут никогда.

Всё как будто слышу голос,
Что поёт тихонько мне...
И мотив далекой песни
Я твержу в счастливом сне.