Елена Скульская и Юхан Вийдинг

Хорошие новости! В издательстве "Varrak" готовится к выходу сборник стихов Юхана Вийдинга на русском языке в переводах Елены Скульской. В сборник, который будет носить название "Ночная песня для мужского голоса" войдет пятьдесят стихотворений, и он поступит в магазины уже в начале марта. Свои первые переводы стихотворений Вийдинга Елена Скульская, дружившая с ним, сделала при жизни поэта и получила его одобрение. А вот такие переводы были опубликованы в журнале "Дружба народов" №5 за 2010г. Они тоже войдут в новый сборник.

Юхан Вийдинг

С эстонского. Перевод Елены Скульской


Юхан Вийдинг — эстонский поэт и драматический артист; признанный и прославленный, он ушел из жизни в феврале 1995 года; ему не было и пятидесяти.

Перед самоубийством он передал в газеты свое поэтическое завещание:

“Кто? Йохан.

Что? Гулял.

Когда? В январе 1995 года.

Где? В центре Таллина и увидел на каменной стене предвыборную листовку, на которой значилось: “Эстония — для эстонцев”. Йохан вздрогнул, замер на месте, уставившись в одну точку, и почувствовал, что теряет сознание или равновесие, а может, и то и другое вместе. Все смешалось в вихре, и куда-то исчезло чувство места и времени. (Ему представились другие времена и места, давние, но здесь.) И буквально через долю секунды он почувствовал, что надо паковать чемоданы, если еще успеет, и бежать. А в следующий момент он вспомнил, что сам принадлежит к нации, которая говорит на том же языке, на каком написаны и плакат на стене, и это письмо. Потом Йохан засомневался, принадлежит ли он все-таки к той нации, к которой до сих пор считал себя принадлежащим. А потом он подумал: Если уйду я, куда денутся или уйдут Мария, Юри, Йоозеп, Ханна, Андрес, Михаил, Дебора, Корнилий, Анна и другие?

Он спросил. “Наперекор своей судьбе”, — прозвучало в ответ.

На панихиде президент страны — тоже писатель — Леннарт Мери сказал, что самоубийство для поэта своего рода творческий акт...

Мы с Юханом Вийдингом дружили с детства, жили в одном дворе.

Я видела на сцене его беззащитного Гамлета, его отчаянного Пер Гюнта, его изначально обреченного барона Тузенбаха, вошедших в историю эстонского театра.

В начале 1990-х студия “Человек” привезла в Таллин из Москвы спектакль “Эмигранты” по пьесе Мрожека. После спектакля была встреча с артистами. Юхан говорил:
“Я эмигрант. Я эстонец, я родился на этой земле, я с детства чувствовал себя внутренним эмигрантом, художник — всегда и везде эмигрант, мы все — эмигранты”.

Стихи Юхана я начала переводить еще при его жизни; мы задумывали сборник взаимных переводов. Большая часть переводов сделана мной специально для журнала “Дружба народов”.

Разговор


“Я не могу разорваться…

Не умею рвать страсти в клочья,

да и кому я могу понадобиться,

разорванный на кусочки!”

“Кому-то, кому приелось

целое…”


* * *

Память прорастает жестью и осокой,

На траву ложится прошлогодний иней,

Рану зашивает торопливый шепот,

Штопает пространство долгополый ливень.


Память прорастает жестью и осокой,

Прошлогодним снегом темнота согрета,

Там поземку патокой облепляет копоть, —

Далеко-далеко, у истоков Леты.


Расставания


Прошлое пройдено

по воде как по суху

или просто в прошлом

брод найден

или наших

жизней

двойная засуха

сплелась в узор

занавесок спальни


Стиснули души

соборные

нефы

горизонт

амфибия

с двойною ношей

и жажду рыбы

влажное

небо

никак

утолить

не может


Самому себе


Лежа, стоя и сидя

Небо ты должен видеть.

Сидя, стоя и лежа

Видеть ты небо должен.


Путь выбирая по небу,

Ты не иди, а следуй,

Прежде, чем выбрать слепо

Землю, — выбери путь.


Даже уткнувши в землю

Взгляд, ты небесной твердью

Будешь ведом, и зренье

Вывезет… как-нибудь…


читайте также:
http://www.veneportaal.ee/ps/01/24011101.htm
http://magazines.russ.ru/druzhba/2010/5/sk6.html

ЮРИЙ ШУМАКОВ


1914, Санкт-Петербург – 1997, Таллинн
Еще в 1916 году был увезен родителями в Эстонию, в университетский Дерпт – город, в межвоенные десятилетия ставший наиболее значительным центром русской культуры трех прибалтийских стран, выделившихся из состава Российской империи после переворота 1917 года; в 1937 году окончил юридической факультет Тартуссского университета. Печатался как поэт начал в нарвской газете «Русский вестник» в 1931 году. Входил в Тартусский «Цех поэтов», иронично именовавшийся поклонниками «Четыре Бориса, два Юрия» (четыре Бориса – Правдин, Дикой, Тагго-Новсадов, Вильде, два Юрия – Иваск и Шумаков). В тридцатые годы выпустил три авторских поэтических сборника и две книги переводов с эстонского. В начале войны вместе с семьей Шумаков был эвакуирован на Волгу; весной 1944 его пригласили принять участие в декаде эстонского искусства в Москве, но непосредственно на вокзале арестовали и на восемь лет отправили в один из лагерей близ Архангельска; освободился поэт в 1952 году – но вернуться в ставшую родной Эстонию, естественно, не мог. Поселился в Ярославле; в 1956 году все же вернулся в Эстонию, в 1959 году официально реабилитирован. Однако давление на бывшего эмигрантского поэта продолжалось до самой «Перестройки», когда Шумакова приняли в Союз Писателей, а официальное признание его заслуг вновь оказалось двусмысленным, ибо имело место лишь в 1995 году – он стал первым обладателем высокой награды, премии имени Игоря Северянина – но, разумеется, в «новой эмиграции» – в Таллинне.


ГУСТАВ СУЙТС


(1883–1956)


ПЕСНЬ ОСЕНИ

Хмурое небо. Чернеет земля.
Дождь заливает наши поля.

Тонут в тумане мыслей черты.
Сердце болит. Гаснут мечты.

Если б рассвет мглу тумана рассеял,
Ах, если б ветер тучи развеял!

В небе повисла безмолвная тень.
Пасмурный близится к вечеру день.

Где же окончится странника путь?
Ночь наступает. Сумрак и жуть.

Ах, если б звезды в небе сияли,
Ах, если б дали скорей расцветали.


МАРИЕ УНДЕР


(1883–1980)


БЕЛЫЙ ЛИСТ

Он на столе – вместительный и чуткий,
Он ждет пера, рождающего строки:
Приблизьтесь, чувства, завершились сроки!
Осуществись в словах, созревшее в рассудке!

Перо бежит, скользит по первопутку,
Подчас дрожит на запоздалом слоге,
Промчав, звенит, унявши стон убогий,
А он лежит: вместительный и чуткий!

Слетают ритмы из душевного тумана.
Блеск влажный букв росист и золотист,
И, теплою еще, строфа звучит – готова!

Значки животворят – предтечи слова,
Как капли крови – действенно и странно
Стихотворением стал белый лист!


ЙОХАННЕС СЕМПЕР

(1892–1970)

* * *

Придорожной ржи
Изнуренные рати…
Я бреду,
И рука рожь склоненную гладит.
А колосья
Стонут: «Зной!»,
Стонут: «Зной!»
Как в предгрозье
Чувства раскрыты
Широко, широко
В надежде одной!
Тусклой лучиной
Солнце мерцает.
Я по пыльным дорогам
Шагаю.
Ноги босы,
Сердце тревожно бьется.
Путь держу
Под головнею дымящейся солнца.
Я с тоскою
Ржи касаюсь рукою,
Колос
Поет в полный голос: «Зной!»
Словно волос,
Тонок провод гудящий,
На нем
Ласточек рой.
Травы! Когда же воспрянет
Поникший ваш строй?
Сбились уныло,
Словно ждут призыва
Грозы, что внезапно нагрянет!
Солнце унылою гусеницей
Запеленалось в куколки засух.
Когда же громада туч
Закроет бельмо его глаза?

http://www.vekperevoda.com/1900/shumakov.htm
Еще о Юрии Шумакове можно прочитать здесь

Поэтесса и переводчица Нора Яворская

В Эстонию я устремилась с распахнутой душой и ликующим сердцем, как устремляются в материнские объятия. Писательская общественность Эстонии приняла меня очень хорошо, невзирая на мою житейскую и литературную “необстрелянность” и несовершенный, со своеобразным акцентом эстонский язык. Мне говорили, что у русских акцент обычно другой, а у меня какой-то особенный, индивидуальный. Поначалу умилялись моему выговору, но позже, когда я “пообтесалась” и стала разговаривать правильнее, умиление это прошло. Интересно, что приезжая в Эстонию, я первые несколько дней говорила по-эстонски с более заметным акцентом, а возвращаясь домой в Ленинград опять же некоторое время говорила по-русски с акцентом эстонским. В самом начале моего переводческого пути руководители Таллинского Союза писателей сказали мне: “Вы для нас большая ценность”, и предложили переселиться в Эстонию. В то время мне это было бы очень выгодно, меня сразу приняли бы в Союз писателей и обеспечили квартирой. Но я уже разобралась в обстановке, знала, как эстонский обыватель относится к пришельцам из России, и не хотела, чтобы мои русскоязычные муж и сын испытывали на себе эту неприязнь, оказались в положении без вины виноватых. Ведь даже меня не раз и не два продавщицы магазина, уловив мой акцент и неумение правильно назвать какую-нибудь заколку или крупу, обрывали: “Если не умеете говорить по-эстонски, говорите по-русски!” Конечно, мне было неприятно, однако я слишком хорошо понимала, - нельзя обижаться на народ, перенесший по чужой вине столько горя... И не случайно я, уезжая из Рутья, где провела однажды осенние дни, написала в прощальном стихотворении, в котором сравнила долину реки с чашей:

“…Не мне ль протянула Рутья
вина золотого чашу?
За что же мне выпить, Рутья?
Я выпью за встречу нашу,
за море твое большое,
за счастье твое простое,
за то, чтобы не посмела
на землю твою вовеки
ступить нога человека,
в ком боль твоя не кипела,
в ком не найдут ответа
этой земли красоты,
тревоги ее и заботы,
в чьем сердце любви к ней нету!”

Иначе, чем писатели, отнеслись ко мне таллинские коллеги-переводчики с эстонского. Они во мне с самого начала увидели сильного конкурента. Переводившие прозу, как правило, знали язык, но сами не были писателями, а поэты опять же, как правило, не знали эстонского языка, пользовались подстрочниками. Я же сочетала в себе и знание языка, и поэта. К тому же я относилась к работе добросовестно, и мне вновь и вновь заказывали переводы, и прозаические, и поэтические. Желание коллег-переводчиков ущемить меня, как конкурента, я ощущала на протяжении всей своей творческой жизни... Не скажу, что это мне не мешало. В какой-то степени это меня даже отвратило от переводов, тем более, что, занимаясь этим, я наступала “на горло собственной песне”. Теперь мне уже исполнилось, 77 лет и я вряд ли смогу прибавить что-либо существенное к тому, что уже сделано мною. Да и граница затрудняет общение с Эстонией, которая осталась в сердце неизбывной болью. Не вышло у меня пустить там корни...

Полный текст эссе Норы Яворской "Без корней" можно прочитать здесь:

http://www.tvz.org.ee/210305Javorskaja.html

И напоследок перевод стихотворения Йоханнеса Семпера

Вечернее

Как свора гончих, на след налетевшая,
с воем проносятся ветры сквозь провода гудящие.

Стою и слушаю их, ослабевший, я.
По желтой дороге - огненные следы, на закат уходящий.
Меня охватило предчувствие счастья огромного,
желаньем поцеловать кромку заката пурпурную.
Весь мир побледнел, отодвинулся, словно я
жду в нетерпении ласку любимой бурную.
Мгновенья как вечность плывут, напряженные,
и вдруг предчувствие разом сбывается:
будто просторы морей, небесами зажженные,
кровь моя, как огонь, с огнем закатным сливается.
Приливом подхваченная, душа ослабевшая
в лодке без весел дрейфует в зарю догоревшую.

И снова, как свора гончих, на след напавшая,
с воем проносятся ветры сквозь провода гудящие.

Лидия Алексеева. 2

Алексис Раннит в переводах Лидии Алексеевой

Лесбос

В свете поникшем стою я на Лесбоса мысе песчаном.
Все еще кружится вихрь. Буря стихает, свистя.
Острые падают тени от дюн и кустов опаленных.
Наискось в мутный закат водная катится зыбь.

А из колеблемой дали плывет, нарастает и бьется
Старая эта тоска, дерзость смиряя мою.
Где мои Сампо и Сафо? О них про себя напеваю.
Вторит мне только Борей, посох лишь внемлет один.


Янтарь


Флейтами волны опять зазвучали,
снова порыв мой уняли печали,


клик мой смолкающий ими развеян, -
все же я слушаю, благоговея,

зов, что в полете сливается в хоре
глухо мятущихся грохотов моря.

Вихрь, укрощая мою непокорность,
снял пелену с моей воли упорной, -

вот он скрипит, нелюдим, необуздан
водит по гравию рашпилем грузным,

хлещет в лицо, будто плетью смиряя,
я же молитву одну повторяю:

- Божья волна, в твоей радостной буре
выточи веру из чистой лазури!

В нашей борьбе голосов и видений
выяви промысел тайных велений!

Гни и сломи, о лавина морская,
гордость мою; под тобой поникая,

пусть я в могиле немолчного моря
музыки жду, мне обещанной вскоре, -

музыки, в чьей немоте светозарной
вырасту темной смолою янтарной.

Замкнутый кругом твоих возвращений,
падаю а рай, обескрыленный пленник.

Поэтесса и переводчица Лидия Алексеева

Лидия Алексеева (наст. фамилия Иванникова, урожд. Девель) родилась в Двинске 7.03.1909 года. По материнской линии состояла в прямом родстве с Анной Ахматовой. Детство провела в Севастополе. Эмигрировала в 1920 году вместе с родителями в Турцию, откуда семья перебралась в Болгарию и затем в Югославию, где Алексеева прожила вплоть до 1944 года. Окончила Белградский университет и в 1934-1944 преподавала сербский язык и литературу в русской гимназии Белграда. В 1937-1944 она была замужем за писателем М. Иванниковым, эмигрантом "первой волны". В 1944 году, с приходом советских войск в Югославию, семья бежала в Австрию, откуда в 1949 получили Алексеева с матерью получили разрешение на переезд в Америку.

В Америке начался новый этап в жизни Лидии Алексеевны. Не все было сладко в её судьбе. Поначалу она работала на перчаточной фабрике, затем её друзья Алексис Раннит и его жена Татьяна устроили Алексееву на работу в славянский отдел Нью-Йоркской публичной библиотеки, где она благополучно прослужила до выхода на пенсию.

Дебютировала как поэтесса в русских журналах, издававшихся в Югославии. В Нью- Йорке издала пять сборников стихов. Занималась переводами сербскохорватских и американских поэтов. Главная переводческая работа - поэма "Слёзы блудного сына" Ивана Гундулича. Много печаталась в русских зарубежных журналах, её стихи включались во все известные зарубежные поэтические антологии.

Жила в негритянско-пуэрториканском районе Нью-Йорка, в районе городской бедноты. Умерла в 1989 году, прожив долгую жизнь. Похоронена на православном кладбище под Нью-Йорком. Архив Алексеевой был уничтожен владельцем дома, где она жила, сразу же после её смерти. Все рукописи, фотографии и книги были сожжены. Полностью уцелевшие стихи, переводы и проза Лидии Алексеевой были изданы в 2007 году. Из эстонской поэзии в переводах Алексеевой сохранились стихи Алексиса Раннита, близкого друга поэтессы.

Алексис Раннит

Синий

Из всех я синий цвет избрал-
в нем все свиданья наши живы.
Как хорошо: еще мокра
палитра реющим разливом.

Синь глубины и дали взлет, -
а ты и выше, и глубинней,
как затаенной страсти лед,
как голос твой прозрачно-синий.

Но мерить холод синевой
я не могу, - под синью этой
он жжет, последний пламень твой,
струеньем внутреннего света.

Леон Тоом 3

Цитируется по: День поэзии 1971. М., “Советский писатель”, 1971, 224 стр.

Он никогда не называл себя поэтом, но всегда оставался им - в работе, в жизни. Поэзии исполнены его лучшие переводы, особенно переводы с эстонского. Поэзией отмечены его подчас не лёгкие, не простые, но всегда благородные отношения с людьми. Поэзией продиктована его требовательность к литературе, которую он так прекрасно знал, к жизни, которую он так заразительно любил.

Т. Жирмунская

* * *
Я знаю всё и многого не жду.
Но я вчера с тобою был так счастлив,
что предпочту скорее ждать беду,
чем разбираться в ворохе напраслин.
Осенний дождь. Бетxовeна концерт.
Полухолодный, полутёплый вечер.
Печать доверья на твоём лице
оправдывает всех красивых женщин.
Пускай хоть так, пускай хоть иногда,
не ежечасно и не вечер каждый.
Пускай доступна изредка вода,
хотя всегда одолевает жажда.

В ПОЕЗДЕ
Как-то в поезде я ехал,
было в нем пятнадцать окон:
справа — семь и слева — восемь, —
прямо выставка картин.
А дорога проходила
через лес и почему-то
справа были — лишь березы,
слева — ели и сосна.
Солнце било прямо в крышу,
и темно в вагоне было,
но зато деревья ярко
были все освещены.
И мои пятнадцать окон
все светились, как картины,
что висели аккуратно
в черных рамах на стене.
Справа были лишь березы,
слева — сосны лишь и ели,
слева был могучий Шишкин,
справа — только Левитан.
В два ряда они висели —
все отличные полотна.
Старикам пришлось изрядно
над картинами потеть.
Это были их шедевры,
первоклассные творенья,
и картин ни до ни после
лучше не было у них.
Слева был могучий Шишкин,
Левитан могучий — справа,
слева было ровно восемь,
справа было ровно семь.
Я подумал: хорошо бы
написать такую стенку —
иль березы, или сосны —
в самом деле хорошо!
1952

***
От любви неразделённой
он не умер, нет.
В комнатушке захлaмлённой
он лежит, одет.
Рыжий и жестковолосый,
сумрачный с лица…
Но откуда эти слёзы,
слёзы без конца?
Столько влаги, столько соли -
льёт как из ведра…
И при этом нету боли,
нету ни черта.
Нету мрака, но и свету
нету - вышел весь…
Нету, нету, нету, нету -
вот и всё, чтo есть.

***
Счастлив кто? Солдат на службе:
он отслужит год-другой, -
нет на свете счастья больше,
чем из армии домой.
Счастлив, кто из заключенья
возвращается домой:
всё на свете будет счастьем
по сравнению с тюрьмой.
Очень счастлив тот влюбленный,
чья подруга далека:
встретятся, так будут оба
счастливы наверняка.
И выходит, что со счастьем
близко все знакомы мы:
кто не пережил разлуки,
армии или тюрьмы?

***
Серые дни - без страдания,
Скучные, светлые дни.
Вежливость, знаки внимания,
шутки – зачем они?
Солнце и холод. На бритые
щеки садится пыль.
Есть ведь моря открытые,
дикий степной ковыль.
Есть ведь собачья усталость
И лошадиный сон.
Нас же достатком сковало,
как ни ничтожен он.

1947

***
Освобождают
милуют,
прощают
и мудрых старцев
и слепых котят.
Актируют,
судимости снимают…
Того гляди –
и нас освободят.
Вот-вот и нам
случайно уцелевшим,
не профильтрованным
сквозь Страшный суд,
ни за что и не про что
не сидевшим,
тоже может быть,
чего-нибудь дадут.
Дадут всего!
На все потрафят вкусы,
у всех нащупав
слабую струну;
дадут и колбасы,
и кукурузы –
дадут всего,
но только не страну.

1956

Леон Тоом 2

Из журнала поэзии «Арион» №2, 2002

Леон Тоом
ЧЕЛОВЕК ИЗ 50-х

В юности он был актером знаменитой студии Алексея Арбузова и Валентина Плучека. Во время войны студия стала фронтовым театром и выезжала со спектаклями в Среднюю Азию, в Полярное, на северный и центральный фронты. В те годы вместе с Леоном Тоомом во фронтовом театре работали Александр Галич и Леонид Агранович.

В 1945-м его призвали в действующую армию, зачислили в эстонский стрелковый корпус. Так он впервые попал на родину предков, и она покорила его. С ней он связал свою дальнейшую профессиональную судьбу.

Как и его мать, эмигрантка из Эстонии писательница Лидия Тоом, Леон стал переводчиком эстонской литературы на русский язык. Работал со всеми жанрами, но предпочитал поэзию. В начале 50-х он окончил Литературный институт им. Горького, был принят в Союз писателей. В годы “оттепели” в его переводе вышли первые книги эстонских поэтов. За двадцать лет литературной работы он перевел произведения более тридцати эстонских авторов — классиков и современников.

Легко осваивал иностранные языки: переводил также французскую, немецкую, польскую, финскую, венгерскую, чешскую, словацкую, латышскую, литовскую, бельгийскую, итальянскую поэзию.

Но о том, что он сам писал стихи, знали немногие. Он не читал их в компаниях, крайне редко публиковал. Единственный его поэтический сборник издали уже посмертно.

Леон Тоом — одна из самых романтических фигур литературной Москвы 50—60-х годов. Человек блестящего ума и неотразимого обаяния. Великолепный спортсмен — отважный, рисковый. Немногословный собеседник, любимый всеми за проницательность и юмор. После 20-го съезда его острота “поздний Реабилитанс” облетела всю столицу. Друзья поэты посвящали ему прекрасные стихи. Одно из них принадлежит Давиду Самойлову:
Прощай, мой добрый друг!

Прощай, беспечный гений!

Из всех твоих умений

Остался дар разлук...

Он погиб, упав из окна своей квартиры. Причины до сих пор не ясны. “Может быть, — напишет в воспоминаниях Самойлов, — Тоом своим глубоким умом раньше других прозревал тупики грядущего?”

Леон Тоом был из тех литераторов, кто в трудное для страны время сохранил достоинство. Он заслужил, чтобы о нем помнили.

Анна Тоом

Леон Тоом (1921-1969)

“Кажется, сама судьба уготовила ему роль переводчика эстонской поэзии”, – писал Борис Слуцкий в предисловии к посмертному “Избранному" Леона Тоома (Таллин, 1976), куда вошло более 200 страниц его переводов из эстонской поэзии и страниц 60 его оригинальных произведений. В самом деле, Тоом был по крови эстонцем и знал эстонский, даже, как бережно отмечали составители немногих справок о нем в советское время, “военную службу проходил в Эстонии” (1945-1946). Заочно окончил Литинститут, позже много – чересчур много – переводил эстонские стихи и эстонскую прозу, иной раз по зову сердца, иной раз по соображениям экономическим, а иногда и потому; что не мог отказать эстонским друзьям.
http://www.vekperevoda.com/1900/ltoom.htm
"Одним из зачинателей перевода эстонской поэзии на русский язык после войны был Леон Тоом.Я хочу сказать о нем несколько слов. Он мой ровесник. Он трагически погиб несколько лет назад. ...
Леон Тоом был московский эстонец. Его мать Лидия Тоом была известной переводчицей эстонской прозы и драматургии, а сыну она с детства привила любовь к родному языку и литературе. Кстати, именно он составил первую антологию эстонской поэзии на русском языке. Там были не только современные поэты, но и Лийв, и Койдула.
...Леон Тоом перевел на русский язык «Ледовую книгу» Юхана Смуула и она сразу приобрела огромную читательскую аудиторию, а потом и другие произведения Смуула стали очень популярны." Из интервью с Давидом Самойловым

Он самостоятельно выучил французский и польский языки. Разобравшись в опубликованной части наследия Тоома и отчасти в архивах, составитель этой антологии пришел к неожиданному выводу: с почти родного эстонского Тоом перевел много, но это не лучшие его переводы, – сравните с его же франкоязычными бельгийцами и поляками. Погиб в 1969 году при невыясненных обстоятельствах - упал из окна своей квартиры. Есть версия, что он мог покончить с собой. В 1976 году издана книга стихов Л. Тоома "Избранное". Похоронен Л. Тоом на Переделкинском кладбище у берега Сетуни.

ЮХАН ЛИЙВ (1864-1913)

В ИВАНОВУ НОЧЬ

Какая ночь! Не ночь – мечта!
Не шелохнется ни листа...
Сверкай же серебром, роса,
а вы, девичьи голоса,
звените без умолку!

(Десять лет спустя)

Кой бес на луг меня понес?
Промокнешь по росе, как пес!
Да комары чертовски злят,
да девки голосят не в лад...
Охота ж выть без толку!


АУГУСТ САНГ (1914-1969)

НОЧНОЕ

Я закричал от ужаса во сне,
и нечисть нехотя в углы полезла...
Кошмар. Бессонница. Толчок извне.
Я сознаю, что спорить бесполезно,

и выхожу. Иду. Бегу бегом,
далеким призываемый призывом.
Ни зги в предместьях. Дождь. Но путь знаком –
он оборвется над морским обрывом.

Гремит волна. Стучит сухой тростник.
Маяк, упрямец, на ветру кренится.
А волны – вдребезги: для всех для них
у ног моих – последняя граница.

Луна сквозь драный полог тучевой
лучом пробилась – черным, словно горе...
Жизнь! Дикий идол! Ты любима мной!
И дождь! И ночь! И ураган! И море!

Михаил Красинский. Сонеты. Из эстонской поэзии

Марие Ундер (1883–1980).
Сиреневый сад


Все лепестки черемухи опали;
Пора пришла: везде цветёт сирень!
Соцветья раскрываются весь день;
Кусты за домом – словно в синей шали.

Во тьме ночной засну теперь едва ли,
Горнилу сердца пламенеть не лень.
Пора пришла: везде цветёт сирень!
О, как могла я жить в тиши, в печали?

Но нет тебя со мной – к чему ж, к чему тогда
Мне этот день в сиреневой купели?
И ночь зачем, бела, как никогда,

Приносит аромат к моей постели?
Как тяжко ту красу мне созерцать,
Коль нет тебя со мной, чтоб всё тебе отдать.

Марие Ундер(1883–1980).
Белые ворота


Тот снежный путь с горы, от поворота;
Блеснёт внизу окошко одиноко…
Тот путь безлюдный, – в тишине глубокой
Лишь изредка пройдёт, проедет кто-то…

В конце дороги – белые ворота;
К ним каждый день, как будто волей рока,
Спускаюсь я, хоть боль в груди жестока,
И в том – моя последняя забота.

Вы, белые ворота, белый снег,
Где вечер бел, где месяц, молчалив,
Над аркою повис в немом поклоне, –

Всё спит за вами в одиноком сне…
Я здесь ещё; но прозвучит призыв –
Найду и я покой в том белом лоне.


Густав Суйтс (1883–1956).
Сумеречное


Нам тёмный бред заполнил грудь сначала,
Потом октябрь обрушил груз дождей.
Вдвоём бродить по слякоти аллей
Нас мужество страданья вынуждало.

Набросил вечер мрака покрывало,
Вдали мерцали цепи фонарей…
Вдвоём бродить во глубине аллей
Нас мужество страданья вынуждало.

Покинуть не сумев погибший рай,
Любовь бежала в недоступный край –
В убежище глухой полночной боли…

Путём привычным, без мечты и снов,
Мы шли и шли вперёд, не тратя слов, –
Но только стёрли ноги до мозолей.


Бернард Кангро(1910–1994).
Приморский сонет


На гребнях волн взлетают клочья пены,
Волна на берег рушится горой,
Стремимая невидимой рукой,
На гальке след оставив неизменный.

Томительно течёт обыкновенный
День без чудес, бесплодный и пустой, –
Но светятся искристой полосой
Морская гладь и берег несравненный…

Как синева маняще-глубока,
Как взгляду хорошо от этих далей!
И, лишь закроют солнце облака,

Ко мне спешат из вольного простора,
Как дар незабываемых печалей,
Морские волны, исчезая скоро…


Артур Алликсаар (1923–1966).
Antidolorosum*


Идет на убыль тяжкое страданье,
И тают наваждения черты.
Уже не страшен мрачный дол скитанья
И вздох его коварной темноты.

Со всем, что любишь, пережил прощанье –
И вновь неразделённо любишь ты;
Переживаешь ужас испытанья –
И снова возвращаются мечты…

Я верю: что-то в мире остаётся,
Что дивною тропой назад вернётся,
И смерть – лишь переход, но не конец.

Душа пройдёт стезёй земных препятствий,
Смысл обретёт в бесценном их богатстве –
И станет совершенной, наконец.

*„Утишающее скорбь“ (лат.)


Аугуст Алле (1890–1952).
Ноктюрн

Регине

Как бабочки – нежнейших анемонов,
Так клавишей твои касались руки
И извлекали тающие звуки,
Их странным строем мою душу тронув.

Я был – твой бард – в плену у этих звонов,
Как в зеркале – подсвечника излуки;
В саду осеннем расплывались в муке
Черты лиловых маков и пионов.

Я слушал, полон грусти и волненья,
Ко льду окна приникнув головой,
Как ты низала этих звуков звенья…

И, обрывая лепестки рукой
У сникших астр, чьё минуло цветенье,
Я чтил твой силуэт, я жил тобой.

Лилианна Лунгина

"Переводить - огромное счастье. Искусство перевода я бы сравнила только с музыкальным исполнением. Это интерпретация. Не берусь говорить, какая лучше, какая хуже, - каждый выбирает, что ему нравится. Скажем, я переводила рассказы Бёлля, и другие есть переводы - это совершенно разный Бёлль. Человек расписывается, пишет свой портрет, когда переводит, чувствуется, каков он есть."

Эти слова Л. З. Лунгина произносит в фильме "Подстрочник". Документальный фильм "Подстрочник", рассказывающий о жизни Лилианны Зиновьевны Лунгиной, был снят О. Дорманом.
см. также http://www.rutv.ru/tvpreg.html?d=0&id=127642

Лилианна Зиновьевна Лунгина (16 июня 1920, Смоленск - 13 января 1998)
Девичья фамилия Маркович - переводчик художественной литературы.В переводах Лунгиной русские читатели узнали "Малыша и Карлсона", "Пеппи", романы Гамсуна, Стриндберга, Фриша, Сименона, Белля и Виана. Позже сама шведская писательница признавала, что благодаря таланту Лунгиной (переведшей еще три книги Линдгрен: о Пеппи, Эмиле и Рони) ее герои стали в России популярны и любимы, как нигде в мире.

О переводе и перводческом деле в Советском Союзе 2

Из статьи Александры Борисенко "Сэлинджер начинает и выигрывает", журнал "Иностранная литература", 2009, №7.
"Очень точный анализ этой ситуации дает переводчик Григорий Дашевский в интервью Е. Калашниковой:

Переводчики все-таки - "почтовые лошади просвещения", а не почтовые голуби наслаждения. А в 40-е годы в СССР победила идея, что перевод должен производить "равноценное художественное впечатление" и даже "заменять подлинник". Звучит возвышенно, но предпосылки у этих лозунгов такие: советский человек не знает, не будет и не должен знать иностранных языков; современные (то есть советские) русский язык и литература настолько богаты и, главное, универсальны, что способны адекватно передать и Руставели, И Данте, и Митчела Уилсона. Более того, слова о "замене подлинника" неизбежно наводят на мысль, что после появления "полноценного перевода" сам подлинник будет уже не нужен - вначале советским людям, а потом и всем народам мира. То есть в основе - обычное советское безумие. "

О переводе и переводческом деле в Советском Союзе

"В стране, где практически все оригинальное творчество, кроме навязшего в зубах соцреализма, было запрещено цензурой, у переводной литературы (тоже, заметим, подцензурной, но все-таки чуть более свободной) появились дополнительные задачи. Перевод боролся с казенной монотонностью языка, приносил с собой литературное новаторство, а заодно знакомил читателя с зарубежными авторами. Очень характерна в этом смысле известная байка С. Довлатова про Риту Райт-Ковалёву, относящаяся ко времени, когда он служил секретарем у Веры Пановой:
Однажды Вера Федоровна спросила:
- У кого, по вашему, самый лучший русский язык?
Наверное, я должен был ответить - у вас. Но я сказал:
- У Риты Ковалевой.
- Что за Ковалева?
- Райт.
- Переводчица Фолкнера, что ли?
- Фолкнера, Сэлинджера, Воннегута.
- Значит, Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин?
- Без всякого сомнения.
Панова задумалась и говорит:
- Как это страшно!..

На примере Сергея Довлатова видно, как осознание того факта, что Воннегут звучит по-русски лучше, чем Федин, переходит в ощущение, что перевод заменяет оригинал. <...>
То есть "хороший перевод" - это произведение хорошо написанное по-русски. Настоящая литература. Учитывая, что перевод был чуть ли не единственной настоящей литературой, доступной читателю в советскую эпоху, неудивительно, что именно она и воспринималась как "родная". Не говоря о том, что чтение в оригинале не поощрялось, да и достать эти оригиналы было весьма затруднительно."
Александра Борисенко "Сэлинджер начинает и выигрывает", статья из журнала Иностранная литература, 2009, №7

Песни Эстонии 2

Юхан Лийв / пер. Б. Штейна

Песня о проходящем

Песня о всем проходящем -
Грусная песня.

Песня о хизни увядшей -
скорбная песня.

Песня о силе угасшей -
грустная песня.

Песня о доблести павшей -
скорбная песня.

Песня о павшем герое -
грустная песня.

Песня о горькой неволе -
скорбная песня.

Все исчезает и тает -
грустная песня.

И надо всем причитает -
скорбная песня.

Александер Сууман / пер. С. Семененко

О том, что ушло

Скрипки запели
старую песню - о том, что ушло.
Так же, как встарь
пели-звенели - о том, что ушло.
Передают
от напева к напеву - то, что ушло.
За душу берут
и снова поют - о том, что ушло.
И каждый раз что-то
вновь узнаешь - о том, что ушло.
зачем же, зачем
нам все это нужно - то, что ушло?

Ах только в песне
свидеться можно с тем, что навеки ушло.

Песни Эстонии

Кристьян Яак Петерсон /пер. Вс. Рождественского

Луна

Разве источник песни
даже при северном ветре
не освежает влагой
душу родного народа?

Если на севере снежном
не расцветают мирты
в красе своей благодатной
средь скал в прохладной долине -
то разве язык народа,
подобно реке спокойной
и скромной, хотя красивой,
не протекает мирно
по лугу, в волнах качая
золото зорь вечерних,
иль, мощи не сознавая
и сдерживая гул свой,
под тучами грозовыми
не мчится подобно морю?
Разве родной язык наш
не может, вздымаясь к нембу
на крыльях народной песни,
себе обрести бессмертье?
Хочу языком народа
воспеть вас, ясные звезды,
и, радостью вдохновленный,
с земли, охваченной тенью,
в небесную высь вглядеться.
Хочу тебя воспеть я,
луна, ночная царица,
восходящая в поднебесье
из облачного лона
подобно цветку, что чашу
раскрыл над землей, сияя,
в просторах ночных, где звезды,
свой след прочертив огнистый
во мгле беспросветно черной,
скрываясь, несутся в бездну.

О дух человека, так же
плывешь ты луною в небе,
а мысль твоя Бога ищет
высоко, среди созвездий!

Лидия Койдула /пер. Н. Яворской

Песнь Эстонии

Песнь Эстонии, звени
над землею в эти дни!
В сердце каждое проникни,
нас к деяньям побуди!
Укрепи упавших духом,
в двери каждые войди!
Песнь Эстонии, звени
над землею в эти дни!


Песнь Эстонии, как гром
раздавайся над врагом!
Твой напев прекрасный слыша,
пусть от страха он дрожит!
Пусть как меч твое звучанье
сердце недруга сразит!
Песнь Эстонии, как гром
раздавайся над врагом!


Песнь Эстонии, звучи,
души страждущих лечи!
Пусть больной души коснется
исцеляющий твой звук.
Там, где тяжки и глубоки
раны от житейских мук,
песнь Эстонии, звучи,
души страждущих лечи!

Песнь Эстонии, звени,
мне вовек не измени!
Словно солнце, словно ветер,
проникай во все сердца
от границы до границы,
будь со мною до конца!
Песнь Эстонии, звени,
над землею в эти дни!

Карл Эдуард Сёёт / пер. Л. Стекольникова

Воспоминания

Я опять как будто вижу
Годы детства, годы те,
Что надежды зародили
И мечты о красоте.

Это песни и сказанья
О чудесном, о былом,
Это бабушка седая
С тихим, нежным говорком.

Это луч в цветах весенних,
Это праздник у крестьян,
Это счастье издалека
Мне мелькает сквозь туман.

Жизнь моя идет к закату,
Торопясь, летят года,
Но мечты и песни детства
Не исчезнут никогда.

Всё как будто слышу голос,
Что поёт тихонько мне...
И мотив далекой песни
Я твержу в счастливом сне.

Финская поэзия

Из Й. Л. Рунеберга / первод А. Блока

НАШ КРАЙ

Наш край, наш край, наш край родной, -
О, звук, всех громче слов!
Чей кряж, растущий над землёй,
Чей брег, встающий над водой,
Любимей гор и берегов
Родной земли отцов?

Он расцветёт, твой бедный цвет,
Стряхнув позор оков,
И нашей верности обет
Тебе дарует блеск и свет,
И наша песнь домчит свой зов
До будущих веков.

Эйно Лейно / перевод Элеоноры Иоффе

ЛИШЬ НА ТЕБЯ...

Лишь на тебя, лишь на тебя гляжу,
Заплакать от волнения готовый...
Так странно это счастье мне, так ново -
Я прежнего себя не нахожу.

Уста молчат, лишь сердце говорит,
Душа объемлет землю всю и небо,
И над тобой любовь моя дрожит,
Как нищий над последней коркой хлеба.

Бедняк, который радости не знал,
Лишь крохами питавшийся доселе, -
Как я принять из рук твоих осмелюсь
Любовью переполненный бокал?

НОКТЮРН

перевод Светлана Семененко

Над полями крики коростеля,
лунный сумрак, сонное жнивьё.
Прошлых дней умолкшее веселье,
плач и радость - это всё моё.
Но жалеть я ни о чем не стану,
веселиться тоже погожу.
Стон закатный, огненную рану,
в песнь свою заветную вложу,
и леса, и синий небосвод,
и призывный зов подземных вод.

Я тебе, трава, лесная дева,
расскажу, о чем душа молчит,
пусть она мелодией напева
средь дубовых рощ потом звучит.
Не гонюсь я больше за огнями,
золото листвы - навек мое.
Свет небесный, жизненное пламя,
убывает, как и бытие.
Замкнут круг, и ангелы зовут
в дальний путь, в неведомый приют.

Юкка Маллинен / переводы Виктора Кривулина

из сборника "Новый Валаам"

этих парков зеленые сумерки
залитые гипсом глазницы дриад
кружевные мостики-арки
дворцы прямые как полет пули

осколки дуэлей
обрывки писем
умолкли вулканы
память пепла прохладна

толчея и давка вокруг этих бюстов
и снова ссорятся молодые друзья
новорожденные в ностальгию
в электрозиму зеленого Ретрограда

пастельные клавиатуры
гербарии с тонкими тальями
где вздымается варварская лира,
вся в дыму, из болотной жижи

Ханну Мякеля / перевод Элеоноры Иоффе

ТВЕРЬ
1

Каждое утро - первое,
день каждый - последний.
Нежность во взоре каждом
вспыхнув, сменяется подозрением.
Ветер свечу задувает.
Водка прозрачна, ночь коротка.
А утро - старый знакомец,
воротясь после долгой дороги,
располагается в доме.
Дышит на кончики пальцев,
обширно, как луг, улыбаясь.
Друг, как любимо все, все
в этом мире!


Вилья-Тулия Хуотаринен / переводчик: Сергей Завьялов

РАЗБИВАЮЩАЯ ПРЕГРАДЫ

Меня бросили в середину озера.

Не утонула, стала колдуньей.

Взломала

озерный лед

вышла из снега с огненным лоном.

Я из тех, чьи глаза крылаты

кем движет желание, испепеляет тоска.

Я творю хаос

перемешиваю краски

закладываю взрывчатку

раздуваю пламя:

исцелись или умри.

Я не дева не мать

по крови я женщина

невеста огня,

такой останусь

Вилле Хютёнен / переводчик: Сергей Завьялов


В НАРВЕ


это письмо вызывающе, я люблю тебя

с ежеминутным концом мирозданья, со всей безысходностью

железнодорожных поездок, с фосфоресцирующими силуэтами собак,

эту осень я рядом с тобой, ты смотришь на меня со старого фото



мимо металлоремонтных цехов

мимо русского ресторана я иду, скрестив руки, и все гляжу через залив

в твои глаза цвета темного дуба, все гляжу в морскую даль: вот она,

наложница берега, пафосная любовница

изливающихся фьордов, с трезубцами ресниц,

с непостоянством и порывистостью темнеющих вечером губ, я люблю тебя



седьмые сутки не подняться с дивана, я потерпел поражение

во всем, проглядывает дно ликерной бутылки, я составляю опись

европейского имущества на гостиничном счете ибо

наш бал начался, я вижу привокзальных собак

и с восхищением думаю о тебе

Весенние настроения. Стихи эстонских поэтов.
Калью Лепик / пер. Б. Балясного

Уже пахнут дороги

Уже запахли дороги
ветром и мазью колёсной.
Весна шаловливо куснула
зиму за ногу босу.

Грязью на белые полосы
поля передник рвётся.
И свадьбы весеннее пиво
уже забродило в болотце.

Смеются, стреляют почки
с берёзовых веток.
Весна - сама себе солнце,
пылающий светоч.

Зарождается перелеска,
осталась ольха серьёзной.
Знакомо запахли дороги
весной и мазью колёсной.

Мария Ундер / пер. М. Новожилова

Приметы весны

К большой протоке ручейки текли,
а та, журча, вливалась в пасть земли.
Шла, а за мною - чередой следы
среди весенней грязи и воды.

Сад в дымке. Ветер, волосы развей!
Каскад капели сыпался с ветвей
за воротник, и удалось едва
мне обсушить на солнце рукава.

Расцветке новой рад брусничный лист,
мох зеленеет, первозданно чист.
Букет весенних трав я в дом внесла
и первых мух смахнула со стола.

Хенрик Виснапуу / пер. А. Королёва

Весна

Под звон колокольчиков сходит весна
на землю. Несмело сначала
на землю стопа ее станет одна,
останется в небе другая.
Да так и пошла, побежала -
одной по земле и по небу - другой,
ей вслед расцветает ковёр луговой,
сияя и благоухая.

Я с ласточкой прилетевшей совью
под кровлей гнездо камышовой
и звонкому жаворонку подпою
над клеверным полем цветущим.
Вся песнь - любовь, что ни слово.
Бутоны она раскрывает и мед
и золото в клювы кувшинок кладёт
на радость пирующим пущам.

Роберт Винонен

Родился в 1939 году в Ленинградской области. Жил в Кировской области, в Эстонии, в Карелии.
Окончил Литературный институт им. А.М. Горького (1966), аспирантуру (1969). Работал в редакциях издательств, заведовал кафедрой художественного перевода в Литинституте.
Сейчас живет в Финляндии, оставаясь российским гражданином. Просто предпочитает жить на отшибе.

Поэт-лирик, аналитик-исследователь, талантливый переводчик, литературный критик — все это Роберт Винонен, человек с добродушным, открытым характером, помноженным на финскую задумчивость и сдержанность.
Р. Винонен считает, что «Поэзия — один из способов преодоления разноязычия» Он пишет:
«Поэзия переводима как дух или просто глаза,
Хотя в одночасье, вестимо, до всех достучаться нельзя.
Сыграет непонятый в ящик, вернется, как водится в прах.
Но если поэт настоящий, он пишет на всех языках».

Переводы Р. Винонена из эстонской поэзии:
Хенрик Виснапуу

Когда в берёзах сок пойдет к вершинам
И сквозь наросты мха блеснёт кора,
Тогда вернуться зяблику пора
И свить гнездо в урочище зверином.
И черный дрозд на вербе трепыхнётся,
И верба серьги вывесит на солнце.
Здесь иволга порхнёт,там соловей -
И сладок станет воздух меж ветвей.

И с песней я приду в твои дубравы,
В ольшаники твои, в березняки,
Где у косули ноги так легки
И так густы целительные травы.
Таинственно влекут меня озёра.
Где птицы, недоступные для взора,
Паруются, хлопочут о гнезде.
Холмы, долины - родина везде.

Лечу к твоим полям, болотам, соснам -
По дикому, по птичьему чутью
Я отыскал бы родину свою,
Куда бы ни был против воли сослан.
Вернусь, крещён лесными хуторами:
Мне всё равно, выходишь ли с дарами,
Иль нищенская на плече сума.
Любовь моя, отчизна, Маарьямаа!
<1927>

P.S. 21 марта по инициативе ЮНЕСКО в 10-й раз будет отмечаться Всемирный день поэзии.
Поздравляем!

В 2008 году - с февраля по май - по инициативе Эстонского культурного центра "Русская энциклопедия" и журнала "Вышгород" проводился КОНКУРС ЮНЫХ ПЕРЕВОДЧИКОВ (премия имени Эно Рауда) с эстонского языка на русский.
Основной задачей конкурса было выявление перспективной группы молодёжи, имеющей склонность к литературе и переводческой практике, с тем, чтобы в будущем пополнить ресурсы русской переводческой школы в Эстонии.

Конкурс проводился впервые, но имел широкий отклик среди учащихся. На суд жюри было прислано около 150 работ с переводами эстонской поэзии и прозы. Лучшие работы были опубликованы в пятом номере журнала "Вышгород" за 2008 год. От города Тарту в конкурсе принимали участие: Тартуский Русский лицей (Ирина Вихорева - 1 премия), Тартуская гимназия Аннелинна/ группа "Переводилка" и Тартуская Католическая школа.
Эдвард Юхкам из гимназии Аннелинна так перевёл стихотворение Яна Каплинского:

Звёздочка

Звёздочка, звёздочка,
почему ты не спишь?

Нет времени

Звёздочка, звёздочка,
что ты делаешь там наверху?

Книжку читаю

Звёздочка, звёздочка,
о чем же эта книжка?

О звёздах

Звёздочка, звёздочка,
о каких звёздах?

О золотых да серебрянных.

Звёздочка, звёздочка,
а какие в ней рассказы?

Сказки на ночь да сновидения.

Звёздочка, звёздочка,
Почитай мне сказку.

Глазки закрывай
и внимательно слушай.
Ты слышишь?

Игорь Северянин - переводчик эстонской поэзии

"Поэзия по существу не переводима. И все-же свое переводное творчество я считаю нужным не потому, что эстонские поэты стояли бы выше русских, а руководствуясь мыслью, что только в взаимном творческом ознакомлении народов друг с другом - залог их художественного роста." И. Северянин "Лирика Алексиса Раннита"

Переводчик Игорь Северянин

На лесной дороге Карл Эдуард Сёёт
Брожу я вечером поздним
Лесною дорогой один.
И ветер шумит в деревьях,
И падают листья с вершин.

Брожу я вечером поздним
Лесною дорогой один.
И вдаль, в молодые годы,
Летят мечты от седин.

Я девушку знал когда-то -
Блестящи её глаза,
Как золото - сердце, и
губы!..
Пылала в груди гроза...

Какое большое счастье -
Огонь и любовь я знал.
Но свет и людей я тоже
Впоследствии повстречал...

Брожу я вечером поздним
Лесною дорогой один.
И ветер шумит в деревьях,
И падают листья с вершин.

Хенрик Виснапуу Лесодомик

Нет опьяненности, нет больше страсти
И губ, овлаженных от поцелуя, -
Иных ветров уже отныне жду я,
Чтоб чутко-жизненным стоять в их власти.

Уж нет изменчивой исканий боли,
Мной перечувствованной в жажде женщин.
Алтарь иной красы теперь увенчан,
И лесодомик мой - под солцем воли.

О, воскресение в затихшем доме!
О, как невинно, одиноко ложе!
К нему берёзку прислонить пригоже...
Боль в сердце радостна, душа в истоме.

О ты, дыханье вокруг дома свято!
О, тихи шелесты в саду берёзы!
Мне хорошо теперь: ни дум, ни грёзы.
Неспешным временем душа объята.

Теперь ночь и луна

В сумраке снежело, как атлас.
Все мечты воскреснут - будет час.
Ныне ночь с луной, ныне сердцу больно.

Без тебя так тяжело в те часы.
Без меня найдёшь ли путь свой ты?
Ныне ночь с луной, ныне сердцу больно.

Белой шерстью падал снег везде.
Флейта скорби крепнет в темноте.
Ныне ночь с луной, ныне сердцу больно.

Крыши побелели. Нет луны.
Похороны в сердце. И кресты.
Ныне ночь с луной, ныне сердцу больно.

Осенние настроения в переводах Светлана Семененко

Минни Нурме

Осенью ветки стучатся в окно
будто просят ночлега
Уйду из дома
придут деревья
в окна войдут и двери
Уйду навсегда из дома
смешаюсь с ночью
с землёю
тоже деревом стану

Осенние ветки стучатся в окно
развожу огонь в очаге
своим дыханьем живым
в него жизнь вдуваю

Раль Парве

Осенняя поэтика

Кругом темно и хмуро,
но вдруг из серых туч
случайною цезурой
проглянет солнца луч.
Как рифмы, скудны кроны
каштанов и берёз.
И поздний одуванчик
торчит, как парадокс.

Хейти Тальвик

В эту осень в серой мгле тумана
я домой тащился утром рано.

В сонном парке стыли среди мглы,
как скелеты, голые стволы.

Падал лист. Я гнался за листком.
В грязь его втоптал я каблуком.

И рыдал, пока с приходом дня
полицейский не увёл меня.